На днях большинство наших детей отправится в школы. В какую школу? Где лучше 
учат? Сколько было об этом забот и волнений. Каждому хочется дать своему ребенку
хорошее образование.
Для детей начинается трудовой учебный год. Много трудных предметов предстоит
им осилить. Но, быть может, самым трудным явится тот уклад, та обстановка, в которых
окажутся наши дети. Им придется, весьма возможно, встретиться с враждебным к себе,
как иностранцам, отношением; им придется узнать много грубого, грязного, пошлого; им
придется услышать, может быть, хулу на Господа, на Церковь,на служителей. 
Это очень трудные испытания. Дети часто переживают большие внутренние бури и
иногда погибают в них.
Недостаточно определить ребенка в учебное заведение. Надо постараться помочь ему
перенести глубокие внутренние переживания.
В этом отношении очень много могут сделать родители. Только был бы мир в семье;
только бы наставления ребенку соответствовали бы и жизни родителей. Ребенку надо дать
духовную опору, силу. Кроме семьи здесь может помочь участие детей в наших
церковных школах. Приход делает в этом отношении все возможное и грех не
воспользоваться этим.
Самое же главное — нам надо помнить, что Господь хранит детей, и надо всячески
стараться сблизить их с Господом, с храмом, молитвой.
Дети — сокровище, врученное нам Господом. За их души мы дадим ответ  Богу . 

 

 Призывом к покаянию открывается проповедь Евангелия: еще до начала служения Христа так обращался к своим современникам Иоанн Креститель. "Покайтесь, ибо приблизилось Царствие небесное", - так объяснял он необходимость покаяния. А ведь мог, наверное, сказать: "…ибо сами видите, какая теперь засуха / какие холода / какое нашествие саранчи". В те времена люди куда больше страдали от капризов погоды, и не только потому, что не было у них кондиционеров и синоптических прогнозов - вся их жизнь зависела от урожая, сельскохозяйственная техника была примитивной, и потому голод оставался постоянной угрозой. В исторических книгах Библии мы то и дело читаем о голоде, вызванном засухой: например, так было при пророке Илие. Сама Библия, несомненно, связывает это бедствие с грехами царя и всего народа…
Но вот что удивительно: даже в этой ситуации Илия не проповедует "покайтесь, ибо настала засуха". Он говорит о том, что Господь есть истинный Бог, он после состязательного жертвоприношения истребляет пророков Ваала (да, с веротерпимостью в те времена было худо) - и только тогда на исстрадавшуюся землю приходит дождь. Он приходит как естественное следствие народного покаяния - но отнюдь не как его цель.
Когда сегодня христиане говорят своим согражданам о засухе как о поводе для покаяния, это может вызывать усмешки. Каким же это образом связаны стихийные бедствия и людские грехи? - отвечают нам. Что, этим летом, в отличие от предыдущего, количество грехов превысило некое пороговое значение? А когда, наконец, похолодает, это будет верным признаком прощения? В таком подходе людям видится что-то шаманское: дескать, как первобытные люди приписывали причину погодных явлений собственным ритуальным пляскам или, наоборот, нарушением всяческих табу, так и православные недалеко от них ушли...
 

Но то была скорее шутка, а если всерьез - мы вдруг начинаем задумываться и о нашей общественной жизни. Когда каждый стоит сам за себя, нам это даже как-то нравится... пока не приходит общая беда. И оказывается, что одни снимают на мобильник горящие леса и деревни, чтобы выложить потом крутые фотки в своем блоге и подняться в рейтинге - а другие в тех же блогах организуют посильную помощь погорельцам. Оказывается, что и власть в очередной раз ни к чему не готова, и народ в очередной раз крестится, лишь когда грянул гром. И то не весь.

Крестится, вспоминает о высшей силе - потому что ясно видит ограниченность своих собственных сил. Это, может быть, еще не покаяние, не обращение к Богу, но это важная ступень к нему. 

Разум нужен для того, чтобы понять, что Бог есть. Чтобы Богу служить, разум нужно преодолеть, превзойти, оставить за спиной логику и войти в сверхлогику

.Море стояло стенами справа и слева от идущих по дну людей.
Верую. 
Солнце стояло полдня на одном месте ради победы Израиля над врагами. 
Верую. 
Странная пища, как иней, по утрам покрывала землю вокруг шатров в течение сорока лет. 
Верую. И это только начало. 
Бог Сам сошёл на землю — не на вершину горы, не во внутреннее пространство храма. В утробу Девицы сошёл Бог. Куст терновый горел, не сгорая, трое юношей невредимо стояли в бушующем пламени печи. И девическая утроба осталась невредимой, нетронутой после Божественного чревоношения. 
Верую. 
Человеком стал Господь. Это невозможно, но это истинно! И унизить, и убить Себя позволил Господь. Это недомыслимо, но это так! И воскрес из мёртвых Бог, ставший Человеком! Это невообразимо! Это абсурдно! И, вместе с тем, это — святая правда! Верую, ибо абсурдно. Именно в контексте можно понять слова Тертуллиана, ставшие поговоркой.
Самолёт тяжелее воздуха. Но при помощи винта и крыла он летит. Летит многотонная птица, не имеющая перьев, и мы лишь по косности ума перестали этому удивляться.
Библия тяжелее воздуха. Если быть неосторожным, она может упасть из рук или с края стола. Но то, что в ней, способно сделать человека крылатым и небесным существом. 
Погружение в тайны текста зависит от любви к Автору текста. Каждая буковка — это листок. Все вместе — густой виноградник. Голос возлюбленного слышен, но лица Его не видно. Отвори мне, сестра моя, возлюбленная моя, голубица моя, чистая моя! Потому что голова моя вся покрыта росою, кудри мои — ночною влагою (Песн. 5, 2). 
Не общение с Богом философов, но общение с Богом Авраама, Исаака и Иакова. 
Любви от нас ждёт и хочет Господь. Любовь — это мука и сладость, боль и недоумение. Если бы кто давал всё богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презрением (Песн. 8, 7).
Благословлю Господа на всякое время. Благословлю Его, вставая утром и ложась вечером; благословлю, промахнувшись молотком по шляпке гвоздя; благословлю, ложась на операцию. Благословлю Господа в скудости и в изобилии, в юности и в старости для того, чтобы смочь, суметь благословить Его в минуту смерти. Вера, перешедшая в состояние всегдашнего хваления, вера, не боящаяся страдать, вот она — вера апостольская, отеческая,  «иже вселенную утверди»

Ты умён и веруешь? Это хорошо, но этого мало. Надо веровать и стать безумным, чтобы быть мудрым (1 Кор. 3, 18). Иначе мир своей бетонной логикой раздавит твою логичную веру, и твой дом рухнет, и разрушение его будет велико (см.: Лк. 6, 49). 

Когда человек начинает ходить в храм, все, связанное с церковной жизнью воспринимается с особым трепетом, внимательностью, любовью и благоговением. Молитва идет изнутри, из самых сокровенных глубин сердца. Благоговение. Оно распространяется на все стороны жизни верующего человека: отношения с близкими людьми, поведение в церкви, почитание святынь и, самое главное, настрой души по отношению к Богу. « Боже, милостив буди мне грешному. Боже, очисти мя грешнаго» – молится прихожанин перед тем, как войти в храм.

Проходит какое-то время, человек втягивается в церковную жизнь, начинает нести послушания при Церкви, входит в общинную жизнь. «Нет, какие там три поклона перед входом в храм, тут расписание старое висит, где Иван, почему не проследил? Так, а это у нас тут что? Вещи для бедных пожертвовали? Мария, ну-ка, убрать надо, давайте-ка вместе отнесем, чтобы они в притворе не лежали. О, да тут аналойники не поменяли, скорее-быстрее, служба через полчаса, так, вот эту икону-ка подними, сейчас заменим аналойник тут». Радостно вхождение человека в жизнь общины, радостна его активная помощь и радение о храме. Но многие переживают, что такое привычка к Церкви, участие в приходской помощи часто стирает границу между храмом Божиим и обычным рабочим местом, привычным, например, офисом, придя в который мы так же начнем наводить порядок.
 

 Есть подкупающие простотой слова о том, как избежать строгого и неминуемого Суда Божьего. Знают их многие, в том числе и те, для кого чтение и слушание Евангелия не является главным занятием жизни. Вот эти слова: «Не суди, и не будешь судим». Или — то же: «Каким судом судите, судят вам; какой мерой мерите, отмерят вам». Смысл второго слова равен смыслу первого, поскольку если ты отказался от строгости в отношении чужих грехов, то смеешь надеяться на милость к себе со стороны Бога.

Простота Евангелия не отменяет его глубины и сложности. Во-первых, мы не имеем права путать добро и зло, уравнивать их и, по причине боязни впасть в осуждение, отказаться от нравственных оценок. Без понимания, что такое «хорошо» и что такое «плохо», жизнь человеческая вряд ли вообще возможна. Чтобы, по слову псалма, уклониться от зла и сотворить благо (Пс. 33, 15), нужна и нравственная чуткость, и опыт, и способность к здравым суждениям. «Не суди» вовсе не должно означать «перестань думать» или «перестань отличать добро от зла».

Человек, Который в высшей степени был чуток и непогрешим в вопросах греха и праведности, был человек Христос Иисус (1 Тим. 2, 5). В Его учении не было ласкательства, лицемерия, человекоугодничества. Даже враги говорили о Нём: Мы знаем, что Ты справедлив, и истинно пути Божию учишь, и не заботишься об угождении кому-то, ибо не смотришь ни на какое лице (Мф. 22, 16). Христос, таким образом, более кого бы то ни было имел право строго относиться к грешникам. Однако именно из Его уст раздавалось: и Я не осуждаю тебя (Ин. 8, 11), — и удивительная молитва о распинателях была произнесена Им на голгофском Кресте.

Научиться не осуждать можно только у Иисуса Христа. Если мы научимся этому, то на деле исполним Павлово повеление: В вас должны быть те же чувствования, какие и во Христе Иисусе (Фил. 2, 5). В этих чувствованиях неминуемо должны соединиться сострадательная любовь к грешащему человеку и мысленное неотождествление грешника с грехом. Человек — не изобретатель греха, а жертва. Грех обесчестил, обезобразил человека, но не истребил Божественного образа. Так смотрит на человека Христос. Если хотим не судить, придётся этому взгляду научиться. Если ум не имеет навыка осуждающе реагировать на происходящее вокруг, значит, мысль о Боге от ума неотлучна.
 

Исполнение заповеди «не суди» не означает прекращения мыслительной деятельности. Наоборот, это — пик мыслительной работы и умного труда. Поможет и память о своих грехах, глубокий вздох о которых всегда уместен. Поможет понимание того, что Знаток сердец человеческих и Царь мира — Господь — один только может произнести безошибочный приговор человеку. Он один знает, кто мог исправиться и не исправился, а кто не сделался лучше, потому что не мог. Он знает и коварство диавола, и слабость человека, и прилипчивую тяжесть обстоятельств, и ещё много того, от чего зависит правильный суд и что сокрыто от глаз человеческих.

Редко говорится о том, что косвенным осуждением может явиться похвала. Вы можете восторженно хвалить знакомого доктора, священника, школьного учителя, а между строчек этой похвалы будет угадываться порицание в адрес других священников, докторов, учителей. Это может звучать: дескать, вот этот — да, великий человек, а тот — так, мелочь. Это может и не звучать, но подразумеваться, и выходит, что заповедь о неосуждении усложняется и что даже в похвалах мы должны быть сдержанны и внимательны.

Неоценимым подспорьем для уменьшения грехов является сознательное бегство от сплетен. Стоит перестать вникать в дела, которые лично тебя не касаются, стоит пресечь праздное любопытство — как костёр осуждения лишится большей части дров и начнёт погасать.

У нас составился словесный портрет человека, которому по смерти Христос ничего осуждающего не скажет, но, указав на райские врата, произнесёт: «Заходи». Это человек, напрочь лишённый праздного любопытства. Для слушания чужих тайн у него не было ушей, и для разговоров о чужих грехах его язык был не приспособлен. Свои грехи он помнил. Слова Давида «грех мой всегда предо мною» для него не были просто словами. Когда на весы его мыслей ложились грехи людей, на вторую чашу тут же опускалась память о милости Бога и Крови Нового Завета. Он поучался в законе Господнем день и ночь, хотя ничто снаружи не выдавало в нём подвижника и людям он казался лентяем или «ни рыбой, ни мясом». Да он и был никчёмным человеком, который не одевал нагих, не спал на полу, не преуспел в посте, не научился молиться огненно и чудотворно. Все его силы ушли на внутреннюю борьбу со своим неразумным сердцем, которое всю жизнь порывалось украсть у Бога царское достоинство, чтобы развешивать на всех свои ярлыки. Этого он сердцу не позволил. Насколько тяжело ему далась эта внутренняя работа — нам, любителям осуждения, сказать трудно. Но Христос, обещавший не судить того, кто не судил, просто и без Суда скажет этому человеку: «Заходи», — и укажет на жемчужные ворота в золотой стене.
 

Любишь ли ты смотреть в окно и наблюдать: по мокрому шоссе бегут автомобили, люди, открыв разноцветные зонты, спешат куда-то?

Куда они спешат? По своим делам. По своим…

Есть ли кому-нибудь из них дело до тебя, до меня, до нас? А есть ли нам с тобой дело до них? Почему так одиноко бывает в таком большом и многолюдном городе?

«Из-за избытка беззаконий во многих охладеет любовь».

Мы все нуждаемся в участии и взаимопонимании, но почему-то так мало находим их! Православный философ Иван Ильин писал о том, что у каждого из нас бывают в жизни такие времена, когда естественная, от природы данная нам одинокость вдруг начинает казаться нам тягостною и горькою: чувствуем себя всеми покинутыми и беспомощными, ищем друга, а друга нет…

Мы все хорошо знаем, что нужно нам, чего хотим мы. Однако очень редко интересуемся нуждой ближнего, еще реже откликаемся на нее словом, делом, душой. Услышать, увидеть, узнать другого нам мешает эгоцентризм. Так швейцарский психолог Ж. Пиаже, являющийся создателем Женевской школы психологов по изучению интеллектуального развития ребенка, проводил следующий эксперимент: детей сажали с разных сторон стола, а на стол ставили разноцветные фигурки и детей просили нарисовать их. Дети с легкостью справлялись с заданием. На просьбу нарисовать те же фигурки глазами участника напротив, дети, не задумываясь, рисовали то же положение фигурок, что и в первый раз. Ребенку тяжело поставить себя на место другого. И хотя мы, взрослея, приобретаем это умение, но используем его редко. Конечно, невозможно понять человека до конца, но этого и не требуется. Мы не делаем даже малого и идем по жизни со своим детским эгоцентризмом, не развивая в себе способность понять, посочувствовать, делая одинокими себя и ближнего.

А есть ли выход? Многие спешат забыться в поверхностном общении, пустых беседах, так и называемых — времяпровождением.
 Поверхностное общение не удовлетворяет полностью нашу душу: ведь она так глубока, что способна вместить невместимого Бога. А мы прячемся друг от друга за вереницей фраз, чередой слов, закрытыми дверями, закрывая для общения души. Архиеп. Арсений Чудовский советовал бегать от людей, ищущих с нами только приятного времяпровождения.

Но в общении с близкими нам людьми мы с ужасом обнаруживаем, что настоящие трудности только начались. Не хватает культуры общения. Как часто нам доверяют что-то, но мы в не в силах сдержаться, а иногда, не считая нужным, обсудим это с друзьями. Не осудим, но обсудим. А если подобное случилось с нами, то нам очень неприятно, а иногда и больно. Как часто то, что нам доверили, мы бросаем другому в упрек. Или раскрывают нам душу, а мы в это время суетимся, занимаемся хозяйскими делами:

— Да, я тебя слушаю, слушаю.

Может, ухом и слушаем, а ведь другому хотелось быть услышанным душой. Такие, как кажется, мелочи уменьшают в наших ближних желание доверяться нам. Один раз, испытав разочарование, в следующий раз открыться им бывает намного труднее.

Прислушаемся к мудрым словам св. Иоанна Кронштадтского о том, что всем нам нужно беречь свое сердце или искренность сердечную, способность сочувствия ближним и в их радостях, и скорбях; и как яда смертельного бегать холодности и равнодушия к разным бедам, нуждам людским; ибо в сочувствии, особенно деятельном, вырабатывается любовь и доброта христианина.
Иногда наше недовольство собой делает трудным наше общение с другими людьми. Не в случае полезного для нас самообличения, когда грехи свои открываем перед Богом и ждем от Него помощи, а когда находимся в состоянии глухого ропота: внешность у нас не такая, одеваться не умеем, характер ужасный и т.п. Святые отцы говорили о том, что нам нужно не только учиться терпеть скорби, но и себя.

Как часто мы видим в людях лишь средство достижения своих целей. Мы становимся корыстными и отвергаем искренность, открытость в пользу выгоды. Однажды в поезде я услышала историю про то, как в школе-интернате к одному мальчику, назовем его Ваней, раз в полгода приезжал дядя и привозил много вкусных вещей. У Вани сразу появлялось много друзей, которые клятвенно заверяли его в своей дружбе. Но когда ребятам приносили передачи, с Ваней они не делились. Как-то раз Ваня решился попросить, но услышал отказ.

— Ребята, вы же говорили, что дружите со мной.

— Это мы с тобой тогда дружили, а сейчас у тебя ничего нет.

Не найдем мы друга по душе, если не учимся быть собой, а играем роли, которые навязывает нам мир. В одной компании мы развязны, пытаемся показаться взрослее, в другой стараемся блеснуть эрудицией и говорим о нравственности, сами забывая при этом, что считаем правильным, а что нет. Кому хотим уподобиться, уже не помним. Давайте с вами задумаемся о том, что такое мода? Любая модно одетая девушка считает, что по своей воле выбрала свой гардероб в дорогом бутике, а на самом деле ей это посоветовали ведущие модельеры и производители одежды через страницы журналов, телевидение и т.д. Мало того, ей даже сказали, чего ни в коем случае одевать нельзя — то, что было модно два года назад. И она, послушна чужой воле, идет по жизни.
 

мы без исключения. Делаем себя такими, какими хотим, чтобы нас видели. Настоящие же, какие мы есть на самом деле, неизвестны никому, включая часто и нас самих, а живут, действуют некие выдуманные и приукрашенные фигуры. Это стремление к обману так велико, что мы в жертву ему приносим, искажая свою природу, даже самих себя — единственных и неповторимых, т.к. каждая человеческая личность является таковой.

Еще одна крайность: человек отождествляет себя со своим эгоизмом и постоянно требует исполнения своих пожеланий, считая, что именно так он и отстаивает свою свободу, свои индивидуальность.

Так где и у кого найти нам умение слушать, мужество терпеть свои немощи, где взять силу быть собой и мудрость не навязывать себя другим? Где взять понимание, дабы не впасть в пустое времяпровождение?

Господь дал нам заповедь о том, что должны мы любить ближнего, как самого себя, т.е. не делать другому того, чего бы не желали себе. Не нужно даже начинать с героических поступков, а просто перед тем, как пройти мимо ближнего, спросить себя:

— А что я хочу, когда я плачу? — Утешения.

— А когда мне грустно? — Веселого друга, приятного сюрприза.

— А когда голодно? — Хлеба.

— А холодно? — Чашки горячего чая.

(Бывает, правда, что ничего не хочется, но такое состояние называется депрессией).

А часто ли мы вспоминаем, что человек есть образ Божий. Да! Вот наша мама есть образ Божий и папа, и двоечник с соседней парты. Меня как-то с иронией спросили:

— Что, и опустившийся алкоголик?

— Да, и опустившийся алкоголик, вопрос в том, как он поступает с Божиим даром. Святые отцы пишут, что образ нам дан по рождению, а уподобляемся мы по произволению, т.е. по своей свободной воле.

Но помимо этого дает нам Господь благодать, которая меняет и преображает нас, учит духовному единству, истинной любви и дружбе. Еп. Михаил призывает нас преодолевать свой эгоизм в каждый миг нашего общения с людьми, просветлять всю сферу данной нам конкретной жизни, животворить ближних тем дыханием, которое мы сами получаем свыше; передавать им ту радость, ту благодать, которая охватывает нас; открывать в них небо, которое открылось в нас; отдавать им свою жизнь, чтобы она возродилась и зацвела в них.

И будем просить у Бога сил, чтобы все это исполнить!
 

Зачем Бог ищет человека? — Чтобы дать ему Чашу. Господь выходит на поиски человека, чтобы вернуть нам Себя…

За то время, пока Бог (по нашей настойчивой и неоднократной просьбе) отсутствовал в нашей жизни, с нами произошла беда. Наша болезнь стала настолько глубокой, что нас следовало лечить уже от последствий грехопадения — от тления, распада, смерти.

Православие исповедует очень необычный взгляд на человека, целостный взгляд (на научном языке это выражается словом «холистический»).

Православие утверждает, с одной стороны, что все, что есть в человеке, должно войти в Царствие Божие. Все, что есть в человеке, должно быть увековечено, обожжено, навсегда соединено с Богом.

Христиане говорят, что человек может соединиться с Богом, не теряя своей личности. И мой разум, и моя душа, и моя любовь будут моими, даже погрузившись в Божие Единство.

И более того — не только душа, но и тело должно войти в Вечность. вся наша телесность должна воскреснуть в новой жизни , все человеческое должно войти в Царствие Божие, но ничто из того, что есть в человеке, не может войти в Царствие Божие. Не может войти в том виде, в каком существует сейчас.

В нас все больно: и моя совесть больна, и мой ум болен, и моя душа больна, и мой дух немощен; а уж моя плоть тем паче больна. Все, что есть в нас, искажено и изуродовано, и поэтому все нуждается в излечении.

И поэтому Православие проповедует идеал всецелого преображения. Все должно преобразиться и — уже в преображенном виде — войти в Царствие Божие. Если все в человеке больно,  все надо спасти, — это означает, что все надо лечить. Но каждую из болезней следует лечить средством, необходимым и надлежащим именно для нее. Христос, Который есть Врач душ и телес наших, не одно и то же лекарство прилагает к нашим многочисленным язвам.

У нас заболел наш ум, мы выдумываем самые дикие теории, убеждая себя, что Бога нет, что мы произошли от амебы… — Христос лечит наш ум, выпрямляет его. Чем? — Своим непогрешимым Божественным учением. У нас заболело сердце: оно стало вместилищем и источником самых странных влечений. Христос лечит и эту духовную болезнь: Примите Духа Святаго (Ин. 20, 22). Вы разучились любить? Пребудете в любви Моей (Ин. 15, 10). Вы утратили мирное устроение жизни и радостное ее восприятие? Мир Мой даю вам… чтобы радость ваша была совершенна (Ин. 14, 27; 16, 24).

Но у нас еще больно и тело: наше тело не способно жить с Богом. Оно и на земле-то живет до 80 лет… А прожить вечность в Царствии Божием тем более не способно. Так надо ли лечить такое тело? — Надо, ибо «именно ради плоти Сын Божий совершил Свое домостроительство» (святитель Ириней Лионский). А как его вылечить?

Телесное надо лечить подобающим ему, т. е. телесным. Поэтому Господь и дает нам Свое Тело, чтобы исцелить наше тело, чтобы приучить его жить в Божественной среде, в Божественном наполнении: Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Мое. И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов (Мф. 26, 26…28). Или, говоря словами святителя Дионисия Великого, христианского писателя III века, «Христос излил в нас нетленную, живую и животворящую кровь Свою».

Христос совершает с нами нечто подобное тому, что делает современная медицина.

Представьте себе, что у меня болезнь крови: грязь появилась в моей крови, или, напротив, мой организм не вырабатывает необходимые для жизни микроэлементы крови. Тогда врачи могут мне сделать переливание моей собственной крови (собственной — чтобы не было аллергии, отторжения). Тогда из моей вены через катетер кровь будут отсасывать, пропускать через надлежащие фильтры, очищать, затем насыщать, обогащать какими-то необходимыми веществами, а затем мне в артерию вольют мою же обогащенную кровь.

Вот это и делает с нами Христос: Он вбирает в Себя наше человеческое естество с теми болячками, которые появились в нем после грехопадения.

Болезнь, вошедшая в человеческую жизнь, — это так называемые «неукорные страсти»: утомляемость, доступность голоду, скорбям, страх смерти…

Из этих «неукорных» страстей легко могут вырасти страсти греховные…

Кто легче согрешит — тот, в ком есть страх смерти, или тот, у которого нет страха смерти? Кого легче понудить к предательству — бессмертного или смертного? Кто удобнее пойдет путем греха — голодный или не знающий голода? Наличие всех этих страстей делало человека более доступным для греха.

Но Христос эти безукорные страсти в Себя вбирает (никак не приближаясь к подлинно греховным нашим страстям), в Себе исцеляет, насыщает Божественностью, Вечностью, Бессмертием, и Свое человеческое Тело, уже прошедшее через смерть и воскресшее, возвращает нам, Свою человеческую Кровь, насыщенную Божественными токами, Он вливает в нас, чтобы мы в себе носили зачаток Воскресения и были причастниками Вечности.Вобрав в Себя наше естество, Спаситель сделал Своей нашу боль.

Он не просто вбирает в себя человечество и в Себе его животворит — животворя, Он в нем умирает.

Чтобы передать нам исцеленное естество, вырвавшееся из-под власти смерти и тления, Христос воскрес. Но чтобы воскреснуть — надо умереть. А чтобы умереть — надо родиться. Все люди умирают, потому что рождаются. А Христос родился в мире, потому что должен был умереть в жертвенной отдаче.

Смерть же нужна была для того, чтобы исправить повреждения, привнесенные грехами людей в Богосозданную человеческую природу.

Так восстановление проходит через распад, возрождение — через смерть. Вот в чем таинство Гроба. Восстановить можно только то, что распалось; уничтожить смерть в человеческом естестве можно только тогда, когда она в нем проявилась.

Смерть нужна, чтобы разложить на первоначала человеческое естество и переплавить его к новой жизни — как переплавляют почерневшее серебро.

Но все это происходит не в бесчувственной плавильной печи, а в Самом Христе. В Себя Самого Он принимает смерть, в Себе Самом Он попускает распад и тление — чтобы преодолеть их. Смерть человека — это конец для его жизни. Воскресение Христа — это конец для смерти: «смертию смерть поправ».

И все это — чтобы плод этой боли, этой встречи со смертью дать нам. Этот плод — причастие Его Крови и Его Телу, которые Он дает нам в уже воскрешенном состоянии Значит, евхаристия — причастие не просто плоти Христа, но причастие воскресшей Плоти, причастие тому Телу, что уже преодолело смерть, «того же естества, но другой славы» (святитель Григорий Великий Двоеслов), то есть уже пропущенными через горнило Его смерти.

«Итак, чтобы не любовью только, но и самим делом сделаться членами плоти Христовой, мы должны соединиться с этой плотью» (святитель Иоанн Златоуст).

Так можно ли быть христианином, не принимая этого Дара? Не принимая Его Крови, излитой Им накануне иудейской Пасхи ради того, чтобы мы воскресли по окончании всех времен?

О том же можно сказать иначе, начав с простого вопроса: «Христос всего Себя отдает людям, или только частично?» — Всего…

Но Христос — это Богочеловек. Он не просто Бог, но еще и Человек. И это означает, что Христос дает нам и полноту Своего Божества и нам же отдает полноту Своей телесности. И поэтому Он говорит: Пейте, это Кровь Моя, за вас и за многих изливаемая… Вкусите, это Тело Мое, за вас ломимое во оставление грехов… (см.: Мф. 26, 26…28).

И что же тогда означает быть христианином? Быть христианином — означает принять в Себя все те Дары, которые Христос принес нам. Ведь Христос — это не разведчик, который с небес прилетел и улетел, а здесь ничего не изменилось. Христос — не проповедник, который пришел рассказать нам несколько притчей, а затем снова уйти.

Христос — Спаситель. Он ищет нас, чтобы спасти, защитить, и то спасение, которое Он нам несет, проходит через Его Жертвенный Крест.

Одни ищут её, другие страшатся. Для первых она — воздух, для вторых — суд. Она редкая гостья в наших домах, но без неё не созреть и не вырасти душе. По-настоящему услышать свой собственный голос можно только рядом с ней. Мы говорим о тишине. 

Хочется говорить о тишине и творческом одиночестве, о тех комнатах, где можно купить полчаса спокойствия для важных мыслей. Пофантазируем.

Представьте, вы встречаете на улице бутик, над дверями которого написано: «Полчаса тишины. Время, рождающее вечность». Текст может варьироваться. Вы покупаете билет, заходите и начинаете думать впервые о том, о чём до сих пор думать не получалось.

Конечно, абсолютной тишины нет. Всегда есть тиканье часов, шум машин за окном. Наконец, есть стук сердца внутри грудной клетки. Но даже относительная тишина будит в человеке спящие мысли. Из страха перед ними человек всегда боялся и будет бояться тишины. Но мы вошли. Мы не из пугливых. Кого мы встретим?

Сначала нахлынут ближайшие впечатления, лица, словесный шум и прочее. Они будут таять так, как тает пена в ванне. Это нужно просто переждать. Затем, до окончания получаса, может больше ничего не произойти. Так, что-то вспомнится, о чём-то подумается. Залежи хлама внутри слишком велики, чтобы созерцать лазурь с первой попытки. Но даже если после такого первого, относительно бесплодного опыта молчания человеку случится оказаться на футбольном матче, он будет поражён, а может, и сражён контрастом. Ещё ничего особенного в душе не шевельнулось, но уже многоликая толпа, объединённая чувством бессмысленного и безумного единства, начнёт пугать. Митинги и демонстрации собирали бы куда меньше людей, если бы этим людям приказали полчаса посидеть и помолчать перед мероприятием.

Сторониться возбуждённой толпы так же естественно, как и не подходить к извергающемуся вулкану. Заслуг или повода для высокомерия здесь нет ни на грамм. Гораздо важнее продолжить путешествие в страну относительной тишины и временного одиночества. Не исключено, что к вам со временем могут прийти те, кто похож на вас, или те, кого вы когда-то обидели. Всё происшедшее в нашей жизни для совести произошло «сегодня». Как только повседневные впечатления потеряют яркость, совесть поспешит нам напомнить о многом. Обманутые люди, неисполненные обещания, тяжёлые камни больших ошибок и мелкий песок суеты, наполнивший не один мешок, — всё это поплывёт к нам навстречу, медленно, но необратимо, как баржа, влекомая бурлаками.

Человек, неподвижно сидящий в одиночестве, временами глубоко вздыхает. Короткие святые слова вроде «мама!» или «Господи, помилуй!» по временам шевелятся на его устах. Но не только вера рождается в тишине. Самые ядовитые мысли стремятся проникнуть в ум под её покровом. В тишине самый странный холод заползает через уши и стремится к сердцу.

А что вы хотели? Чтобы вера была наивна и ничем не испытана? Нет. До победной и не сомневающейся «осанны» нужно дойти сквозь самые разные препятствия. Наиболее опасные спят внутри и просыпаются в одиночестве.
 

 Есть две правды, подобные плитам, положенным в основание дома. Знание этих двух правд, двух истинных мыслей, позволяет поднимать вверх душевный дом без страха того, что он обрушится. Первая правда звучит так: я — грешник, и не живёт во мне, то есть в плоти моей, доброе (Рим. 7, 18). Вторая правда: Христос воистину воскрес, и смерть уже не имеет над Ним власти (Рим. 6, 9).

Как светильник в тёмном месте, сияет в душе моей совесть. Она мерцает, то разгораясь, то затухая, и нужен немалый труд, чтобы сохранить этот светильник горящим. Как закваска, вложена в человеческое естество благодать Христова, и жизнь моя длится ради того одного, чтобы из Адамовой муки́ превратиться в тесто Христово.

Мысль о том, что я продан греху и не понимаю, что делаю (Рим. 7, 14–15), требует Великого поста с его слезами и земными поклонами. Весть о Воскресении Христовом, как «эге-ге-е-ей», выкрикнутое в горах, отзывается в душе долгим эхом и требует Светлой седмицы, с её непрестанными «Христос воскресе!» — «Воистину воскресе!»

Вслед за тем, как Христос исполнил всё, что Ему повелел Отец, Он уступил место иному Утешителю, Духу Истины, и Пасха логически стремится найти завершение в Пятидесятнице.

Вот два периода — Великий пост и Пятидесятница, — в которых находят выражение и наша покаянная печаль, и наше предвкушение будущего блаженства. Сорок дней и пятьдесят дней — это четверть года. Если целый год сравнить с циферблатом, с тем ровным кругом, что описывает минутная стрелка за один час, то время от начала Поста до Сошествия Святого Духа будет равно пятнадцати минутам. Одна четвёртая, прямой угол, образованный стрелками, указывающими на «12» и на «3». Если год — это круглый пирог, то время Постной и Цветной Триоди — четвёртая и самая вкусная часть пирога.

В эти дни и службы в Церкви совершаются по особым книгам. Во всё остальное время поётся Октоих, книга, взявшая имя от священной цифры «восемь». «Семь» — это образ мира сего, который был сотворён и благословлён в семь дней. А «восемь» — образ выхода за пределы этого мира и вступления в мир грядущий. И сам воскресный день можно называть, как «днём первым», так и «днём восьмым».

На восемь гласов с помощью Октоиха воспевают православные люди Господа в течение всего года. Но для Великого поста и Пятидесятницы используются другие книги — Триоди.

Может быть, это нужно знать не всякому. Может, кроме духовенства, только те, что поют на клиросе, должны разбираться в этих нюансах. Но скажем об этом хотя бы ради того, чтобы подчеркнуть необычность покаянного и пасхального периодов жизни.

Дети умеют смеяться сразу же после слёз. Ещё слёзы катятся по щекам и блестят на ресницах, а ребёнок может уже заливисто смеяться. Это тоже образ перехода от поста к Пасхе, от печали к торжеству. В двух этих режимах, слёз и радости, закаляется душа, словно выбегает из парной, чтобы броситься в ледяную воду.

Сорок дней ходила душа неприкаянная, как Мария у гроба, и плакала. Всё искала Кого-то взглядом, всё повторяла про себя одно и тоже: унесли Господа моего и не знаю, где положили Его (Ин. 20, 13). Но прошло сорок дней, а затем прошёл и измождающий ужас Страстной седмицы. И на рассвете первого дня дано было узнать душе, что значат слова: возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не отнимет от вас (Ин. 16, 22).

И ещё не успели высохнуть одни слёзы, печальные, как радостью засветилось лицо, и потекли из глаз слёзы новые, радостные.

В ту ночь оглянулась душа вокруг и увидела, что ночь — светлее дня, потому что таких же радостных, как она, душ вокруг — множество.
 

Церковь говорит, что не покаявшийся грешник спасения не наследует и идет в муку вечную. Тут важно понимать, что спасение — не подарок Деда Мороза, не путевка в привилегированный дом отдыха и не выигрыш в лотерею. Это — единение духа человеческого с Духом Божиим, взаимопроникновение Творца и сотворенного Им человека, вселение Бога в наши сердца как следствие взаимной любви.

Но сможет ли полюбить Бога после смерти тот, кто всю жизнь Его ненавидел? Маловероятно.

Страдание — результат соприкосновения зла с добром. Но если сама душа стала злой, прикосновение добра будет для нее мучительным. В этом чудовищном перевертыше естества грешника — причина его страданий. После его смерти Бог, конечно же, не лишает его Своей любви. Но вся беда в том, что почерневшая душа воспринимает любовь Божию как мучение. Преподобный Исаак Сирин говорит об этом так: «Мучимые в геенне поражаются бичом любви. И как горько и жестоко это мучение любви!»

Чем можно помочь тому, для кого источником страдания является любовь Божия?

Бог уготовал нам вечную радость, а не вечные мучения. Но нужно всегда помнить, что дар свободы требует от человека предельно осторожного обращения с ним. Потому что только над нашим сердцем не властен Всемогущий Господь. И если мы не наполним его любовью к Богу, там обязательно появится зло, рождающее страдание.
 

 Богач, превратившийся в последнего нищего, — это бледная тень того изменения, которое произошло с нашими прародителями. С высоты легко упасть, но на высоту трудно подняться. И наши прародители, утратившие блаженство, стали так же жалки и беззащитны, как птенец, упавший из гнезда.

Они ещё не знали, что это не последняя точка падения, что им придётся падать ещё, дальше, глубже, до самого ада. Их длинная жизнь, проведённая в ожидании спасения, подошла к концу, и они, отделившись душами от тел, сошли в мрачное и безрадостное место.

Шеол. Так называли евреи то царство теней, где души, потерявшие плоть, но сохранившие память и веру, ожидали Мессию. Там не было радости, песен, псалмов, но только тьма и долгое, тягостное ожидание. Лучшие из лучших тоже сходили туда. Моисей, с которым устами к устам разговаривал Бог, опустился во мрак. Самуил, Давид, Давидовы дети сходили туда же. Каждого вновь прибывшего встречали вопросом: Он пришёл? Ты видел? Ты дождался?

— Нет, — отвечали один за одним нисходившие в ад и присоединялись к ждавшим.

Псалом 90-й заканчивается так: «Долготою дней исполню его и явлю ему спасение Мое». Эти слова исполнились на праведном Симеоне-Богоприимце. Он увидел Спасителя, он не умер раньше, чем произошло Его благословенное Пришествие. И Симеон умер, как и было ему предсказано, с миром. Он, насыщенный днями, первый опустился в Шеол, чтобы сказать «я видел». Его руки помнили тепло Иисусова тела, его глаза смотрели на Сына Божия. Бог явил ему «спасение Своё». Об этом узнали узники ада, и ждать стало легче.

Но время в Шеоле тянулось не так, как на земле. Там, где нечем развлечься, где нет никаких утешений, ожидание — это настоящая пытка. Долгих тридцать лет прошло до тех пор, пока не спустилась в ад чистая душа Предтечи, омытая кровью мучения. Его слова были ещё радостнее.

— Мессия проповедует. Он исцеляет и воскрешает. То, что пророки говорили о Нём, исполняется. Спасение близко.

— Его убьют, — сказал Исаия. — Мне было открыто, и я говорил о Нём, что Он — муж скорбей и изведавший болезни.

— И я в псалмах пел о том, что Ему пронзят руки и ноги и что о Его одежде будут метать жребий, — сказал Давид.

— И мы с Ильёй видели Его на Фаворской горе, — отозвался Моисей, — мы говорили с Ним о Его страданиях. Вы правы.

Голоса пророков раздавались громче и громче. Каждый из них что-то знал о Христе, каждому была открыта Духом Святым какая-то грань Его подвига.

Родился в Вифлееме, Мать Его непорочна, Он въедет в Иерусалим на осле, Его предадут за ничтожную сумму денег. Шеол никогда не слышал такого оживления. Как вдруг затворы адовы затрещали. Всё пришло в движение, и раздался голос: «Поднимитесь, двери вечные, и войдёт Царь славы!» — «Кто сей Царь славы?» — спросили перепуганные адские стражники. — «Господь сил, Он — Царь славы», — раздался ответ (см. Пс. 23), и густая, вековая тьма озарилась ярчайшим светом. Господь, совершивший победу, грозный и милующий одновременно, сошёл в преисподнюю. Его схождение вспороло аду брюхо так, как нож кухарки вспарывает брюхо пойманной рыбе, и теперь все, кто ждал его, — свободны. Но не толпой, а по порядку устремились праведники к Спасителю. Вначале они расступились, и Христос, внимательно всматриваясь вглубь, сказал слова, однажды уже звучавшие: «Адам! Где ты?»

— Я здесь, Царю мой и Боже мой, — сказал тот, кто в раю говорил: «я наг и скрылся». Праотец с праматерью смотрели на Христа с трепетом, в любую секунду готовые опустить глаза. Ведь это они — виновники всемирной трагедии.

Господь протянул им руки и, когда их ладони встретились, с силой повлёк их наверх. Их и их детей ждал рай. Уже не земной, но новый — небесный. И он уже не был пуст. Там уже был благоразумный разбойник, не отмычкой, но покаянием открывший себе двери в страну блаженства.
 

Человек — не животное и не Ангел. Он — живая связь того и другого. Эта двойственность человеческой природы требует двух родов пищи. Как Ангел, человек требует благодати, и как взятый от земли, нуждается в земной еде. Философы древности сказали: «человек есть то, что он ест». Это справедливо в отношении обоих видов пищи. Питаясь хлебом, овощами, молоком, мы причащаемся плоти мира и подтверждаем свою существенную связь с землей, из которой мы взяты. Это мертвая пища для смертного естества. А для подтверждения нашей связи с духовным миром нам нужен иной Хлеб, Живая Пища для жизни бессмертной.

Апостолы ели и пили из рук Христа и стали первыми людьми во вселенной, вкусившими Тела и Крови Божиего Агнца, идущего на смерть за грехи мира. Среди пасхальной трапезы Христос также добавил: Творите сие в Мое воспоминание. Эти слова касаются бытия Церкви во все времена до скончания века.

После пасхальной вечери была Голгофа, и плоть Христа была истерзана и избита, а кровь неоднократно пролита при бичевании, при одевании тернового венца, наконец, при распятии и пробитии ребер копьем. Чтобы зерно стало мукой, а потом хлебом, его нужно стереть в муку между жерновами. Христос взошел на Крест, ввергнув Свое тело в жернова ужасных страданий. Чтобы виноград стал вином, его нужно истоптать в точиле. Христос унизился и был истоптан в точиле мук, чтобы излитой кровью очистить мир. Так из голгофской муки родились Хлеб и Вино причастия. Именно их, а не что другое, мы и принимаем, приступая к Чаше «со страхом Божиим и верою».

Когда апостолы разошлись по миру с проповедью Евангелия, они не только проповедовали, крестили и совершали знамения, но и непременно совершали «преломление хлеба». Так на библейском языке называется литургия. Человеку мало слышать о Христе, веровать в Него, молиться Ему и славить Его. Человеку нужно существенно с Христом соединиться, и нет другого способа теснейшего единения со Спасителем, как принятие Святого Причастия. Таинство Тела и Крови Христа современно апостольской проповеди и от нее неотделимо. Апостол Павел в Послании к коринфянам подробно говорит о евхаристическом собрании как о неотъемлемой и важнейшей части христианской жизни (см. 1 Кор. 11, 17-30).

Быть христианином и не причащаться так же абсурдно и невозможно, как и быть человеком и ничего не есть. Между причащением и жизнью Церкви существует нерушимая связь. Ведь Церковь — это Тело Христово, и невозможно быть частью этого Тела, Христу не причащаясь. И кровь Его, излитая на Кресте за спасение мира, должна струиться в наших жилах. Благодаря этому Христова святость, Его мужество, простота, величие, благородство, милость со всеми остальным бесчисленными свойствами Богочеловека входят в нас и нам сообщаются. Безумно удалять себя от этого источника и крайне нечестиво стремиться к святости, пренебрегая единственным Источником освящения.

В истории христианской Церкви было много периодов, характеризовавшихся разным отношением к частоте причащения. В апостольские времена вся община причащалась каждое воскресенье. Во времена Василия Великого причащались два-три раза в неделю. Впоследствии возникла традиция причащаться несколько раз в год. Многие поколения христиан отвыкли от Святых Тайн, что в свою очередь роковым образом изменило лицо мира. Отец Александр Шмеман, к примеру, считает, что главной причиной революции в России явилось крайне редкое причащение большинства христиан. Нынешняя историческая эпоха проходит под знаменем евхаристического возрождения. Любой приход или монастырь — это в первую очередь евхаристическая, духовная семья людей, собранных вокруг Чаши Господней. И все внешние атрибуты Церкви, такие как колокольный звон, красивое пение, кадильный дым, убранство храма всего лишь обрамляют литургию, указывают на нее, зовут к ней. Если жизнь верующих утратит этот вектор — устремленность к Чаше — то Церковь превратится в этнографический музей, в мумию, имеющую вид тела, но жизнь утратившую. Поэтому от нашей любви ко Христу и Его Таинствам зависит ни много ни мало и нынешняя жизнь Православной Церкви, и ее будущее.

Как воздухом, каждый из нас окружен милостями Бога. Неотплатны и бесчисленны эти милости, и главное, что требуется от человека — это благодарность. Та служба, на которой Тело и Кровь Христа существенно вкушаются, называется Благодарением (Евхаристией). Участие в этой службе — это лучший способ благодарности Богу за все ведомые и неведомые Его дары и ласки. «Что воздам Господеви о всех, яже воздаде ми?» — спрашивает Давид, и отвечает: «Чашу спасения приму и Имя Господне призову».

Не нужно отгонять себя от причащения ложным смиренномудрием и мыслью о своем крайнем недостоинстве. Христос и пришел спасать не праведников, а грешников; не славных, а обесчещенных; не сияющих чистотой, а грязных и осквернившихся. Если ты недостоин, то знай, что Он для тебя и пришел, и ты не вправе отвергать Его дары. Достойных того, чтобы есть Плоть Сына Божия, на земле быть не может. Это именно незаслуженный дар. За разговорами о недостоинстве часто скрывается маловерие или нежелание изменять жизнь. Справедливо сказали древние: недостойный причащаться раз в неделю еще более недостоин причащаться раз в год.
Дорогу осилит идущий. Господь не скроется и не утаится. Он проявит Свою царскую силу и целебную мудрость, врачуя сердце и управляя жизнью того, кто стремится к причащению Его Тайн. И это будет опытным знанием смиренного любителя Евхаристии. Такое знание нельзя будет отнять, и оно само в дальнейшем будет учить и вести человека.

Причащавшийся редко пусть озаботится более частым причащением. Не причащавшийся ни разу пусть думает об этом уже сейчас.
 

 Любовь не делает ближнему зла; итак любовь есть исполнение закона.  (Рим.13:10). Но закон любви по сути своей-- живой закон, он динамичен как все живое. Можно привести в качестве примера такой отрывок из творений блаженного Августина:" Отец наказывает ребенка-- развратитель ласкает. Если спросим, что лучше само по себе: побои или ласка? Кто выберет ласку и не осудит побоев? Но когда мы увидим, кто творит их, мы узнаем, что здесь любовь наказует, а грех ласкает... Нельзя верно судить о поступке человека, если мы незнаем, проистекает ли он из любви. Можно делать добрые с виду дела отнюдь не из любви к человеку. И, напротив, как у розы есть шипы, так и деяния любви могут быть суровыми. Раз и навсегда нам предписано лиш короткое правило: Возлюби и делай,что хочеш. Если молчишь, молчи из любви; если кричиш, кричи из любви; если порицаеш, из любви порицай; если прощаешь, из любви прощай. Имей в себе корень любви-- из него не вырастет зло".

Эти замечательные слова и ответят на вопрос. как и чем руководствоватьсяв отношениях между мужчиной и женщиной.
 

Может ли верующий человек быть счастливым? Ведь, в отличие от неверующего, у него напряжённая жизнь: память о смерти, борьба, сосредоточенность. Удовольствие от дорогих вещей не для него, он боится, что многое может стать ему соблазном, расслабить. Или нужно всеми силами стремиться к возвышенной радости, которую дают молитва, духовное чтение, а о радостях земных не мечтать? 

За всю историю человече-ства не было книги, подобной
Библии. Ее переписывали
и выучивали наизусть, ее берегли как зеницу ока, на ней приносили присягу, для многих
народов она стала первой книгой, написанной на их родном
языке. Когда-то только ее пропускали к заключенным, и она приводила к покаянию жестоких
разбойников. Случалось, что только ее одну брали с собой в путешествие, и чудом спасались
во время кораблекрушения. Бывало и так, что только она удивительным образом оставалась
неопаленной во время пожара. Даже сама о себе Библия говорит лучше всех прочих книг — семнадцатая кафизма, наиболее
часто читаемая в храме, по праву может называться «гимном Священному Писанию» — в каждом стихе псалмопевец признается в своей любви и верности слову Божию. Как сладки гортани моей слова Твои, лучше меда устам моим! — восклицает он.
 наш собственный опыт чтения Писания может быть не столь сладким — скорее всего, открывая Библию, мы  соприкасаться с огнем и с молотом, разбивающим скалу, или даже с мечом обоюдоострым. Конечно, Писание говорит емким и зачастую
трудным языком, но не только по этой причине нам трудно его читать. Всякий раз, когда мы открываем Библию, она ставит нас перед важнейшим выбором в жизни: либо стать праздными и неблагодарными слушателями, к которым приходит лукавый и похищает посеянное в сердце, либо стать послушными работниками
на ниве Божией, которые, услышав слово, хранят его в добром и чистом сердце и приносят плод в терпении.
 

Как должен вести себя  христианин в современном обществе? Существует несколько взглядов. Выделим два: первый предполагает противопоставить себя миру как лежащему во зле, и оттрясти прах с ног своих, другой — приспособиться к духу мира и таким образом вести проповедь . Может быть, возможен средний путь? Христианство — это религия любви, а часто современные ревнители Церкви не замечают за буквой закона реального человека, с его немощами и слабостью. Ради любви можно поступиться некоторыми принципами, если это не вредит вероучению. Но приспосабливаться к духу мира Церковь, конечно, не должна. Для проповеди таким путем необходима великая мудрость.

При прочтении евангельского отрывка о Входе Господнем в Иерусалим говорит митрополит

Сурожский Антоний: бедный осленок наверняка думал, что это перед ним постилают цветы,

одежды и пальмовые ветви, и ему восклицают «осанна» — он не понимал, что на нем едет

Господь… Пастырь, слыша слова благодарности или свидетельство о результатах своего

служения, если будет принимать их в свой адрес — уподобится тому осленку. 

 и задумываешся и я ведь тоже попадал в такие ситуации... может я такой не один.?

Некоторые случаи — внезапное чудесное исцеление, неожиданный прямой ответ на

невысказанный вопрос, о котором невозможно было догадаться — я часто вспоминаю до сих пор; 

искушение, опасность которую потом почувствовал на своей шкуре: приписать себе то, что, как бы не

глядя на наше маловерие, творит через нас Господь.

Православная церьковь вступает в подготовительные дни к Великому посту.который закончится на паску 4 апреля.

 Вот и тема для раздумий: притча о Мытаре и фарисее.Лук.18:10  два человека вошли в храм  помолиться: один фарисей, а другой  мытарь.

    Почему Господь требует от нас прежде всего смирения? Почему заповедал о смирении: "Блажени нищии духом, яко тех есть Царство Небесное"?"

    Почему эта святая заповедь поставлена первой в ряду девяти заповедей блаженства?

    Потому что без исполнения этой заповеди ничего не стоит исполнение всего прочего закона. Все добрые наши дела мало угодны Богу, если не проникнуты они святым смирением. Почему надо быть смиренными, почему этого требует в первую очередь великий Бог наш? Потому что Он требует от нас, чтобы мы с сокрушенным и смиренным сердцем трепетали пред словом Его. 

Мы должны быть проникнуты таким безмерным уважением и преклонением пред величием Божиим, что с трепетом должны помышлять о Нем – с трепетом, а не с гордостью, со смирением, с сердцем сокрушенным. И только тогда услышит Он наши молитвы, как услышал молитву смиренную несчастного, всеми презираемого мытаря, который стоял у входа в церковь, бил себя в грудь и все время повторял слова: "Боже, милостив буди мне, грешному"!"

  Он был грешен, его ненавидел весь народ за то, что он неправо собирал подати, ради своей пользы собирал слишком много. Но и этого грешника, который с трепетом, со страхом Божиим, бия себя в грудь, повторял одни слова: "Боже, милостив буди мне, грешному", Господь оправдал гораздо более, чем самоправедного фарисея, который только превозносился своими достоинствами, своими добродетелями.

   Итак, да будем все мы смиренными и трепещущими пред словом Божиим. Да не будет никогда в молитвах наших и следа какого-либо превозношения пред Богом, какого-либо восхваления своих добродетелей. Да вспоминаем всегда, всегда, на каждой молитве, в сердце нашем, в мыслях наших, не только однажды, но всегда, о грехах своих, которых у каждого бесчисленно много, которые так мерзки пред Богом. Если на каждой молитве будем всегда вспоминать о грехах и если, произнося великую молитву Иисусову: "Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного", будем сейчас же, сейчас же вспоминать и неуклонно в уме держать все грехи наши, а особенно самые тяжкие, самые мерзкие грехи, если будем неуклонно помнить о грехах своих, то мало-помалу начнут из глаз наших капать слезы покаяния. А когда даст Господь эти слезы, тогда придет и святое смирение, царица всех добродетелей.